Иван Девин. Постмодернистский удел «экономического человека».

Иван Девин. Постмодернистский удел «экономического человека».


Среди дискуссионных проблем современной экономической теории методологические проблемы привлекают не самый большой интерес даже у профессиональных экономистов-теоретиков. В то же самое время с середины 1970-х гг. наблюдается рост внимания к абстрактно-теоретическим вопросам и не последнее место среди них занимает вопрос о рабочей модели «экономического человека». Его обсуждение разделило экономистов на две группы: сторонников и противников неклассической модели. При этом если её сторонники демонстрируют единство теоретических взглядов, то среди наиболее авторитетных её противников можно выделить, с одной стороны, относительно умеренных критиков неоклассики, к которым относится большинство приверженцев неоинституционализма, а с другой – более решительных её оппонентов, представленных, прежде всего, современными последователями традиционной версии институционализма, среди которых особенно можно отметить Дж. Ходжсона.


Важным фактором, определяющим ход и результаты поиска оптимальной рабочей модели «экономического человека», является почти полное игнорирование экономистами достижений других гуманитарных наук в вопросе о человеческом поведении. В частности, до сих пор без внимания остались многочисленные исследования, в которых этот вопрос решается с постмодернистских позиций. Нежелание современных профессиональных экономистов прислушиваться к своим коллегам по гуманитарным исследованиям представляется особенно досадным, если учесть то широкое влияние, которое постмодернизм успел на сегодняшний день оказать на развитие других наук о человеке.


Зародившись на рубеже 50-60-х гг. 20 века в форме культурологических и литературоведческих исследований, в которых разрабатывалась критика теоретического наследия влиятельной культурологической школы структурализма [1], постмодернизм к началу 80-х гг. оформился как междисциплинарное интеллектуальное течение, включавшее в себя исследования в самых разных – как гуманитарных, так и естественных – науках и опиравшееся на самостоятельную систему гносеологических, методологических и теоретических взглядов, ставивших под сомнение классическую позитивистскую традицию научного познания [2].


На сегодняшний день среди приверженцев постмодернизма единственным учёным, с постмодернистских позиций исследовавшим экономические проблемы, остаётся французский философ, социолог и экономист Ж. Бодрийяр. Наибольшую известность в западных академических кругах ему принесли работы, посвящённые проблематике общества потребления [3] и, к сожалению, значительно менее изучен его вклад в дискуссию о модели «экономического человека». Но его исследования в этой области представляют несомненный интерес, поскольку Ж. Бодрийяр, выступив на стороне противников неоклассической модели, предложил оригинальную концепцию, теоретическая ценность которой заключается в том, что она представляла собой попытку обрисовать не столько законченную теоретическую модель, пригодную для прикладных исследований, сколько альтернативный неоклассической ортодоксии самостоятельный методологический подход, который одновременно учитывал опыт других её критиков и открывал принципиально новую перспективу изучения экономического поведения.


Поэтому данная статья состоит из двух частей. В первой будет рассмотрена общая логика развития дискуссии между неоклассиками и их оппонентами, а вторая будет посвящена тому, как с постмодернистских методологических позиций Ж. Бодрийяр предложил обновить эту дискуссию.


Неоклассический «экономический человек» и его критика


Сторонниками неоклассики в качестве модели экономического поведения рассматривается потребительское поведение, которое преподносится как индивидуальный рациональный выбор из множества потребительских благ, подчинённый цели максимального удовлетворения потребностей. Необходимо вкратце остановится на ключевых предпосылках этой модели.


Их можно разделить на три группы. К первой относятся предпосылки, характеризующие ситуацию потребительского выбора в целом. Ко второй – предпосылки, описывающие внешнюю среду, накладывающую на выбор определённые ограничения. Третью образуют условия, касающиеся внутренних качеств экономического агента.


Среди предпосылок первой группы необходимо прежде всего отметить принцип методологического индивидуализма, означающий, что экономическая деятельность, протекающая в обществе и поэтому являющаяся коллективной, может быть объяснена исходя из поведения отдельно взятого экономического агента. Второй важнейшей предпосылкой этой группы является принцип максимизации, согласно которому потребительский выбор трактуется как решение оптимизационной задачи, нацеленной на максимизацию потребительской функции, отражающей предпочтения при заданных ограничениях.


Эти ограничения описываются представителями второй группы. Единственным материальным ограничением является доход или так называемое «бюджетное ограничение». Остальные предпосылки данной группы раскрывают принцип совершенной информации: о всех доступных для потребления благах, их потребительских свойствах и ценах. В совокупности внешние факторы ситуации потребительского выбора характеризуют её как ситуацию полной определённости.


Центральной предпосылкой третьей группы выступает рациональность экономического агента. Первым её аспектом является целенаправленность: экономическое поведение всегда подчинено цели удовлетворения потребностей, за которыми стоит система устойчивых потребительских предпочтений. Второй её аспект – это осознанность. Она состоит в том, что индивидуум, всегда чётко осознавая собственные предпочтения, осуществляет выбор путём соотнесения доступных вариантов удовлетворения своих потребностей с затратами на их получения. При этом полнота доступной ему информации дополняется предпосылкой о совершенстве его аналитических и счётных способностей.


Для сторонников неоклассики предпосылки третьей группы выступают непререкаемыми аксиомами или, в терминологии постпозитивистской философии науки, жёстким ядром их исследовательской программы. В дискуссиях со своими оппонентами решающим аргументом в пользу неприкосновенности этих предпосылок становятся исследования, охарактеризованные современными историками экономической мысли как «экономический империализм». Суть доктрины экономического империализма состоит в том, что модель экономической рациональности может быть успешно применена при объяснении человеческого поведения не только в экономике, но и во многих других сферах общественной жизни.


Наиболее ярким приверженцем методологии экономического империализма является Г. Бэкер [4]. Став в середине 20 века пионером междисциплинарных исследований на основе неоклассической модели рациональности, он осуществил её «экспорт» в самые разные области общественной жизни. Объектом его исследований стали образование [5], брак и семейные отношения [6], преступность и судебная система [7], альтруизм и другие формы иррационального поведения [8]. Одним из наиболее заметных последователей Г. Бэкера является Дж. Бьюкенен, анализировавший с неоклассических позиций политический механизм представительной демократии и внёсший решающий вклад в развитие таких направлений экономических исследований как теория общественного выбора и конституционная экономика [9] (ИЭУ 2, сс. 222-226). В числе приверженцев экономического империализма особое место занимают У. Меклинг и К. Бруннер. Описав экономического человека с помощью модели REMM (“Resourceful, Evaluating, Maximizing Man”), они сопоставили его с социологической моделью человека – SRSM (“Socialized, Role-playing and Sanctioned Man ”) [10] – и показали, что экономическая модель является общим случаем, а социологическая – её модификацией. Тем самым они осуществили обобщённое описание процедуры междисциплинарного «экспорта» экономического империализма и выдвинули его методологическое обоснование.


Если поведенческие предпосылки модели рациональной максимизации являются для неоклассиков неприкосновенными, то предпосылки, описывающие внешние условия потребительского выбора, подвергались с их стороны некоторому видоизменению. По удачному выражению В.С. Автономова, это происходило по методу «обволакивания» [11]: предпосылки о совершенстве информации и полной определённости условий выбора в виду их явной нереалистичности адаптировались к условиям неопределённости и ограниченности информации в полном соответствии с аксиоматикой рационального поведения. Так, Дж. Стиглер разработал теорию поиска, в которой предпосылка о фиксированности набора доступных потребительских благ снималась, а на замену ей предлагалось описание процедуры их поиска, исходящей из существования затрат на получение информации о благах и подчинённой оптимизационной логике соотнесения этих затрат с выгодами [12]. Предпосылка об определённости будущего была подвергнута пересмотру в теории ожидаемой полезности Дж. фон Нейманом и О. Моргенштерном, которые модифицировали стандартный вид потребительской функции путём введения в неё вероятностных характеристик потребляемых благ, отражающих ту информацию, которая в реальной экономической действительности недоступна индивидууму в момент выбора.


Этой внутренней самокритике неоклассики, которая инкорпорировала в базовую модель неучтённые ранее обстоятельства, но не затронула её фундаментальные составляющие (поведенческие предпосылки), противостоит внешняя критика оппонентов неоклассики, настаивающая на необходимости отказаться от элементов её жёсткого парадигмального ядра.


Среди множества оппонентов неоклассической модели необходимо в первую очередь назвать сторонников концепции ограниченной рациональности, среди которых несомненным лидером является Г. Саймон [13], а наиболее заметными его последователями – исследовательский дуэт Д. Канемана и А. Тверски [14], а также Дж. Марч [15]. Критикуя неоклассиков за то, что в их модели потребительский выбор рассматривается статически, то есть только как результат, эти исследователи акцентируют своё внимание на выборе как процессе. В связи с этим они в развитие теорию поиска Дж. Стиглера отказываются не только от предпосылки о бесплатности и совершенстве информации, но и от фундаментального допущения о неограниченности счётных способностей экономического агента. По их мнению, аналитические возможности, как и информация, являются редким ресурсом, поэтому в действительности имеет место не абсолютная, а ограниченная рациональность. Это означает, что даже при наличии исчерпывающей информации об обстоятельствах ситуации потребительского выбора не вся она может быть рационально использована и часть её неизбежно оказывается избыточной. Поэтому на практике допущение о максимизации полезности, предполагающее поиск оптимума на всём множестве доступных благ (глобального максимума, в математической терминологии), не выполняется, а имеет место поиск первого удовлетворительного варианта (локального максимума, в математической терминологии).


Аргументация сторонников концепции ограниченной рациональности на сегодняшний день получила широкое распространение в среде профессиональных экономистов благодаря популярности неоинституционального направления, в методологии которого допущение об ограниченной рациональности наравне с понятиями института и трансакционных издержек занимает одно из центральных мест. Более же решительную критику неоклассической модели «экономического человека» развивают современные приверженцы традиционного институционализма, среди которых наиболее заметна фигура Дж. Ходжсона. В своей работе «Экономическая теория и институты» (1988) он подверг критике почти все ключевые элементы неоклассической ортодоксии.


Развивая выдвинутую Г. Саймоном критику неограниченных интеллектуальных возможностей неоклассического «экономического человека», Дж. Ходжсон говорит о необходимости внести изменения и в ортодоксальные представления о целеполагании, а именно – в редко упоминаемое допущение о независимости целей и средств. Сформулированную уже Г. Саймоном мысль о том, что в процессе решения оптимизационной задачи жёсткая иерархия целей и средств соблюдается исключительно редко [16], Дж. Ходжсон подчёркивает это, ссылаясь на концепцию адаптивных предпочтений Дж. Эльстера, в которой демонстрируется подвижность системы предпочтений под воздействием личного опыта индивидуума, в том числе – выбираемых им средств удовлетворения своих потребностей.


Помимо критики неоклассических представлений о потребительской функции и возможностях экономического агента по решению оптимизационной задачи Ходжсон обращает внимание и на гипотезу о рациональности. Отмечая, что не только оппоненты неоклассики, но и даже её авторитетные приверженцы (как, например, В. Парето [17]), признают явную упрощённость одноуровневой модели сознания, Ходжсон ссылается на хорошо известную психоаналитическую концепцию сознания, созданную Фрейдом. Помимо неё он опирается на более современные исследования в области когнитивной психологии [18] и философии сознания [19], чтобы в конечном итоге сделать вывод о том, что, во-первых, неоклассики вопиющим образом игнорируют результаты современных исследований механизмов сознания, а во-вторых – отклонение от сознательной логики здравого смысла является отнюдь не исключением, а неотъемлемым элементом человеческого поведения.


И, наконец, Ходжсон подвергает пересмотру и фундаментальный для неоклассики принцип методологического индивидуализма. По его мнению, использование в качестве базовой единицы анализа индивидуального поведения связано с рядом неразрешимых логических затруднений. Прежде всего, со ссылкой на работы Н. Кея (N. Kay) и А. Кестлера (A. Koestler) Ходжсон указывает на произвольность дихотомии целого и части, общества и отдельного индивида: в действительности любой объект может быть признан целым с одной точки зрения, но частью – с другой [20]. Кроме этого, существует проблема бесконечного обратного хода объяснения, которая заключается в том, что любая причина, признанная конечной, всегда может быть интерпретирована как результат действия других факторов [21] и, соответственно, не может быть признана автономной. Наконец, абсолютизация индивидуальных факторов экономического поведения игнорирует очевидные факты влияния на него внешней среды. Поэтому окончательный вердикт, который выносит Ходжсон методологическому индивидуализму, заключается, с одной стороны, в необходимости учитывать контекст индивидуального поведения (социального, культурного, исторического и т.п. [22]), а с другой – избегать «бесплодной противоположности между индивидуальным и общественным», абсолютизировать как “индивида”, так и “общество”» [23]. Волюнтаризму методологического индивидуализма и структурному детерминизму методологического холизма Ходжсон предлагает противопоставить «синтетическое объяснение, включающее как личностный фактор, так и социальную структуру» [24].


Подводя итог проделанного краткого анализа хода дискуссии между сторонниками и противниками неоклассической модели экономического человека, необходимо сделать два принципиально важных замечания.


Первое состоит в том, что и умеренный вариант критики неоклассической ортодоксии, предложенный сторонниками концепции ограниченной рациональности, и более радикальный подход Дж. Ходжсона не являются действительно альтернативными неоклассике. В отношении работ Г. Саймона это почти очевидно: поиск удовлетворительного решения вместо максимума потребительской функции отвечает ортодоксальной логике сопоставления предельных выгод и предельных издержек. Об этом говорит Ходжсон, отмечая, что для неоклассиков не составит труда привести концепцию ограниченной рациональности к «частному случаю обобщённой неоклассической теории» и тем самым сделать её безвредной для себя [25]. Но концепция и самого Ходжсона не более опасна для неоклассиков. Причина этого в том, что все свои критические размышления он осуществляет в рамках тех методологических структур, на которых построена модель неоклассиков. Так, и методологический индивидуализм неоклассиков и синтез холизма и индивидуализма, отстаиваемый Ходжсоном, есть продукты одной и той же мыслительной схемы, основанной на противопоставлении целостности и её части. Аналогичная ситуация имеет место в случае сопоставления одноуровневой структуры сознания в неоклассической модели с многоуровневой структурой когнитивных процессов, учитывающей бессознательные и частично осознаваемые их элементы.


Второе принципиальное замечание по поводу общих проблем, сопровождающих развитие дискуссии о рабочей модели человека в экономической науки второй половины 20 века, тесно связано с первым и частично объясняет его. Как наиболее красноречиво свидетельствует пример концепции, предлагаемой Дж. Ходжсоном, стремление «исследовать человека таким, каков он есть» (по удачному выражению Шаститко [26]), фактически лишает смысла любую критику неоклассики. В конечном счёте, все предложения Ходжсона по модификации исходной неоклассической модели сводятся к необходимости интегрировать в неё те условия, от которых она изначально абстрагируется. По его мнению, тем самым она должна стать максимально реалистичной. Но при этом он не учитывает обратную сторону приближения любой теоретической модели к действительности – снижение её операциональности. Поэтому все предлагаемые им усовершенствования базовой модели, несомненно заслуживающие внимания, наталкиваются на практически неоспоримый принцип «Ф-твист» – объяснение многого малым – названный в честь М. Фридмана, введшего его в активный оборот [27], но сформулированного ещё Дж. С. Миллем [28].


Таким образом, можно резюмировать, что в ходе критики неоклассической рабочей модели «экономического человека» нерешённой осталась методологическая дилемма реалистичности и операциональности, восходящая к фундаментальным гносеологическим основам позитивистской концепции научного познания. Попытка разрешить именно эту дилемму стала главной целью, которую поставил перед собой Ж. Бодрийяр, обратившись к проблеме «экономического человека».


«Экономический человек» в постмодернистской перспективе


На ход его исследований решающее влияние оказала одна из ключевых методологических доктрин постмодернизма – деконструктивизм. Зародившись в 1960-х гг. как авангардное направление в западноевропейском литературоведении (представленное такими исследователями как Ж. Деррида, М. Фуко, Ю. Кристева, Р. Барт), деконструктивизм в духе Франкфуртской школы социальной философии рассматривал любой художественный текст как воплощение (чаще всего – неосознанное) тоталитарной по своей сути системы западного позитивистского рационализма (который трактовался как носитель буржуазной идеологии). В связи с этим ключевую исследовательскую задачу деконструктивисты видели в том, чтобы путём тщательного критического прочтения текста выявлять в нём так называемые «неразрешимости» – внутренние противоречия и логические тупики, выявляющие его идеологическую природу. Несмотря на своё узкопрофессиональное – литературоведческое – происхождение, деконструктивизм обладал универсальным аналитическим потенциалом, благодаря чему одновременно с оформлением деконструкции в качестве самостоятельного теоретического направления происходила активная и весьма плодотворная экспансия основных её идей в самые разные сферы гуманитарного знания: социологию, политологию, историю, философию.


Экспортируя этот аналитический подход в экономическую науку, Ж. Бодрийяр своей первоочередной задачей назвал поиск источника тех теоретических проблем («неразрешимостей»), которые сопровождали ход дискуссии о модели «экономического человека». Корень этих проблем Бодрийяр увидел в логическом несовершенстве той позитивистской модели исследования, которая для профессиональных экономистов стала своего рода интеллектуальным клише и вплоть до начала 1950-х гг. не подвергалась переосмыслению. Ревизия методологических основ экономического анализа, начало которой положила статья М. Фридмана «Методология позитивной экономической теории» (1953), по мнению Бодрийяра, создала все необходимые основания для обновления модели «экономического человека». Но революционность её результатов не была оценена сообществом экономистов по достоинству, в связи с чем дискуссия по проблеме рабочей модели экономического человека и натолкнулась на указанную выше дилемму, оказавшись существенно менее продуктивной, чем это было возможно. Чтобы прояснить вклад Бодрийяра в эту дискуссию, вкратце проследим ход методологических поисков, инициированных М. Фридманом.


В статье «Методология позитивной экономической теории» он предложил оригинальный для середины 20 века вариант примирения доктрин априоризма и крайнего эмпиризма, которые определяли климат в сфере методологии экономической науки того времени. Априоризм, основные идеи которого в работе «Очерк о природе и значении экономической науки» (1932) сформулировал Л. Роббинс, настаивал на приоритете дедуктивного метода, предполагающего построение теории на базе исходных аксиоматических предпосылок, которые в экономике могут быть получены путём интроспекции. «Ультраэмпиристская» альтернатива, изложенная Т. Хатчисоном в работе «Значение и базовые постулаты экономической теории» (1938), критиковала интроспективную основу теории за нереалистичность и абстрактность, отстаивая приоритет эмпирического способа разработки теории. Предложенный Фридманом выход из сложившейся ситуации опирался на инструменталистскую трактовку науки. Неявным образом отказываясь от поиска истины, Фридман в качестве решающего критерия оценки любой теории выдвигал её прогностические способности. Это позволяло, во-первых, в качестве исходного пункта теоретической работы сохранить базовый для априоризма пункт об аксиоматических предпосылках, которые у Фридмана приобретали форму допущений, свободных от проверки на реалистичность. А во-вторых, инструментализм предполагал сохранение требования об эмпирической проверке теории, которое в то же время сочеталось с требованием фальсификационной проверки на содержательность в духе К. Поппера.


Вплоть до начала 1970-х гг. методологическая концепция Фридмана стала одним из самых надёжных элементов неоклассической экономической теории, но к концу 70-х гг. методологический авторитет Фридмана перестал быть столь непререкаемым. С одной стороны, этому способствовало то, что ключевые положения монетаризма, которые отстаивал Фридман в полемике с кейнсианцами по вопросам экономической политики, не находили однозначного эмпирического подтверждения. С другой стороны, ведущие позиции в области философии науки занял постпозитивизм. Ведущие его представители – Т. Кун и И. Лакатос [29] – доказывали, что попперовская фальсификационистская доктрина не реализуется на практике. Сформулировав концепцию «научных парадигм», они продемонстрировали, что в реальности отбор теорий происходит не путём их проверки на потенциальную опровержимость (которая наталкивается на сопротивление их авторов, переориентирующих критику с центральных пунктов своих теорий на второстепенные с помощью введения оговорки «о прочих равных условиях»), а зависит от политических и дипломатических способностей их авторов. Кроме того, в среде экономистов получил признание тот факт, что и подтверждение и опровержение теорий с помощью эмпирических фактов связано с неразрешимыми логическими затруднениями. Если со времён формирования современной науки процедура верификация рассматривалась как соотнесение теории с реальностью «самой по себе», то к 80-м гг. ХХ века в большинстве гуманитарных наук широкое распространение получил тезис о том, что любые эмпирические данные не являются чистым слепком с реальности, а несут на себе отпечаток той или иной теории. Но существенного влияния на теоретические и даже чисто методологические исследования экономистов этот тезис до сегодняшнего дня не оказал. Даже такой авторитетный экономист-методолог последних десятилетий как Дж. Ходжсон, неоднократно подчеркнув важность проблемы логического обоснования эмпирической проверки теории, фактически проигнорировал её, когда формулировал своё представление о прогрессе научного знания. Отстаивая в полемике с М. Фридманом и другими сторонниками идеи о возможности единственно верной методологии мысль о том, что, науку следует понимать как процесс последовательной смены одних теорий другими, он настаивает на том, что эмпирическая проверка должна оставаться одним из решающих факторов этого процесса [30]. Таким образом, склонность постпозитивистов преуменьшать роль традиционных позитивистских критериев отбора научных теорий в пользу социологических факторов, которая в случае П. Файерабенда принимает одиозные формы радикального плюрализма (признающего эвристическое равноправие науки, литературы, религии, мифологии) [31], получила поддержку и в среде экономистов.

Категорическое несогласие с такой «примиренческой» позицией, игнорирующей революционный по своему значению факт логической необоснованности позитивистской концепции познания, и является определяющей чертой позиции Бодрийяра в вопросе об «экономическом человеке». Подробно этот аспект своих теоретических взглядов он раскрыл в концепции «невозможного обмена».


Бодрийяр, проводя аналогию между научным познанием и экономическим обменом, говорит о том, что, как и между двумя обмениваемыми товарами, между теорией и реальностью устанавливаются отношения эквивалентности. Такое классическое (позитивистское) представление покоится на аксиоме о существовании объективной действительности, которая доступна непосредственному восприятию исследователя и как раз и составляет объект любой теории. Но признание того факта, что «непосредственное восприятие», доставляющее исследователю эмпирические данные для построения теории, на самом деле никогда не является непосредственным, а представляет из себя продукт ранее существовавших теорий (а, в конечном счёте – языка), приводит Бодрийяра к мысли о том, что реальность «как таковая», «сама по себе» – это только лишь форма мышления, а не объективный факт. Вне рамок системы координат, задающей представление о реальности (картины мира), реальность может характеризоваться только лишь неопределённостью. Неопределённость при этом Бодрийяр понимает так же, как это делал В. Гейзенберг при формулировке базового для квантовой физики представления о корпускулярно-волновом дуализме – возможности определять микрообъекты и как частицы и как волну [32]. То есть неопределённость предполагает, что исследуемый объект может быть определён бесконечным числом способов в зависимости от точки зрения, выбираемой теоретиком, но при это ни одно из этих определений не является более правильным, чем все остальные.


Для процесса познания это означает, что из давно известного факта взаимозависимости предмета и метода познания следует сделать следующий радикальный вывод: «..наука больше не открывает свой объект, а изобретает его» [33]. Из этого следует, что теория не может отражать реальность, не может быть её эквивалентом и, иными словами, не может обмениваться на реальность. Подобно системе плавающего курса валют, которые после отмены Золотого стандарта освобождаются от привязки к любым реальным показателям, наука обнаруживает свой абсолютно автономный характер [34]. Произвольно конструируя свой предмет, теории не могут отражать ничего, кроме себя самих. Симулируя объективную реальность, они становятся своим собственными эквивалентами и обмениваются только друг на друга. На смену упорядоченному позитивистскому миру, подчиняющемуся действию объективных законов, в трактовке Ж. Бодрийяра приходит недетерминистский «спекулятивный беспорядок» [35] «плавающих теорий» [36].


Признание столь радикальных следствий из теоретической ненейтральности эмпирических фактов делает необходимым, по мнению Бодрийяра, переформулировку цели теоретического анализа. Поиск истины в традиционном позитивистском смысле он однозначно отвергает, так как это предполагает создание замкнутой на себе теории (а потому неизбежно произвольной и «насильственной» интерпретации действительности [37]), которая на поверку оказывается не более чем мифом, который никогда не может быть ни доказан, ни опровергнут в созданной им самим системе координат (что было доказано ещё К. Гёделем в известной теореме о неразрешимости формальных систем) [38]. Взамен он предлагает исследование генезиса теории, нацеленное на демонстрацию её произвольности и неизбежной логической порочности. Именно с таких методологических позиций Бодрийяр подходит к проблеме «экономического человека».


В отличие от рассмотренных нами оппонентов неоклассической модели Ж. Бодрийяр обращает свою критику не на очевидно нереалистичные её элементы (такие как полная рациональность, неограниченные счётные способности или совершенная информация), а на такую якобы несомненную её составляющую, как определение потребления как удовлетворения потребностей с помощью экономических благ, обладающих полезностью. Вкратце проследим генезис этого определения потребления.


Современные исследования по истории экономической мысли чаще всего в качестве основных вех в истории этой концепции потребительского поведения называют, во-первых, «Исследование о природе причинах богатства народов» (1776) А. Смита и «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817) Д. Рикардо, в которых были намечены основные контуры абстракции «экономического человека», движимого эгоистическим интересом, во-вторых, работы философов утилитаристов, прежде всего, И. Бентама («Введение в принципы морали и законодательства» (1789)), в которых эта абстракция получила этическое обоснование, и, в-третьих, исследования основателей маржинализма (Л. Вальраса, К. Менгера и У.С. Джевонса), в которых она получила статус методологически фундированного инструмента анализа [39].


Но «экономический человек» Смита и Рикардо не был их открытием. Базовая схема рационального человеческого поведения была проанализирована ещё Аристотель в работах «Никомахова этика» и «О душе» [40] форме практического силлогизма. Стремясь отделить действие от случайных и необдуманных поступков, он подчёркивал его обдуманный, сознательно обоснованный характер и, соответственно, определял как практическое заключение, выводимое из 1) представления субъекта о благе как конечной цели действия, 2) осознанного стремления (желании) к этому благу и 3) его представлений о существующих способах достижения блага и сложившемся положении дел. Этот силлогизм, объединивший в «большой посылке» субъективные (представление о благе и желание достичь его) и в «малой посылке» объективные (способы достижения блага) основания человеческого действия, задал то общее определение рациональности, которое сохранило свою актуальность до сегодняшнего дня.


Классическая политэкономия начала 19 века, руководствуясь стремлением соответствовать позитивистским методологическим стандартам, трансформировала практический силлогизм в направлении его большей объективности. Прежде всего, это касалось понятия «благо», которое как у Аристотеля, так и впоследствии у средневековых моралистов носило метафизический оттенок. Неотделимое от понятий «порок» и «добродетель», оно имело подчёркнуто нормативный характер и не могло быть измерено эмпирически. В преодолении его нематериальности и заключалась решающая задача утилитаризма. Вслед за моралистами 18 века Э. Шефтсбери, Ф. Хатчесоном и Д. Юмом, доказывавшими моральную приемлемость стремления к удовольствию [41], И. Бентам и Дж. Милль сделали из принципа удовольствия основу общественной морали. При этом в их этической концепции «благо» получало вполне «приземлённую» трактовку. Его заменяло понятие «полезность», которое определялось как способность предметов удовлетворять потребности индивидуума. Таким образом, одновременно с переопределением аристотелевского «блага» утилитаристы заменили абстрактное «желание», входившее в большую посылку практического силлогизма, на понятие «потребность», имевшее уже намного более узкий смысл материального интереса. Тем самым было сформировано узкое – практическое (или инструментальное) – определение рационального поведения как поведения, руководствующегося мотивом максимизации полезности и учитывающего ограниченность средств реализации этого мотива.


Такое преобразование античного понимания рациональности дало экономической науке начала 20 века рабочую модель человеческого поведения, которая была уже в полной мере научной, поскольку, с одной стороны, давала возможность законосообразного объяснения экономического поведения (как подчиняющегося закону максимизации полезности), а с другой – предполагала возможность объективных наблюдений и измерений (благодаря материальной трактовке потребностей и полезности).


Основанное на инструменталистской трактовке рациональности, определение потребления как процесса удовлетворения потребностей стало одной из тех редких констант, справедливость которых не подвергалось сомнению ни одной из школ экономического анализа. Как отмечает Бодрийяр, это определение единодушно принимается за основу теории потребления до сегодняшних дней благодаря тому, что понятия «потребность», «полезность», «предмет потребления» воспринимаются как нечто совершенно очевидное и экономистами и самими экономическими агентами. Но тем самым экономическая наука совершает фатальную ошибку, поскольку оставляет без методологического обоснования свои ключевые аналитические понятия, попросту заимствуя их из обыденной жизни. И именно пересмотр базовых понятий теории потребления, считает Бодрийяр, должен определять дальнейшее развитие дискуссии об «экономическом человеке», поскольку опора на интуитивно понятные, но при этом критически не осмысленные, а иными словами – на логически не обоснованные понятия лишает эту дискуссию научного характера (и в этом Бодрийяр абсолютно последовательно придерживается критериев современной научности, требующих критического анализа непосредственных, «естественных» данных, поставляемых здравым смыслом) [42].


Ж. Бодрийяр утверждает, что определение процесса потребления как удовлетворения экономическим субъектом своих потребностей с помощью тех или иных благ является не чем иным, как сконцентрированным выражением идеологии, которая оправдывает систему общественных отношений, установившихся с приходом капитализма на смену феодализму. Это своего рода миф, который, по выражению Бодрийяра, «просто маскирует внутреннюю целесообразность порядка производства», когда утверждает, что «люди апостериори неким чудесным образом нуждаются как раз в том, что произведено и предложено на рынке» [43]. Тройственная структура этого мифа, в рамках которой противостоящие друг другу потребитель и предмет потребления соединены понятием «потребность», определяется, как считает Бодрийяр, не действительными закономерностями потребительского поведения, а внутренней логикой рационального объяснения человеческой деятельности.


Уже античное представление о рациональности, сформулированное в аристотелевском практическом силлогизме, содержит в себе логический круг, поскольку связь между желанием и поступком является, на самом деле, не причинно-порождающей, а концептуальной. Поскольку описание мотива поступка неизбежно включает в себя описание самого поступка (и наоборот), то любое причинное объяснение сводится к тривиальным утверждениям типа: «Х сделал А, потому что хотел сделать А». В конечном итоге каждое такое объяснение утверждает лишь то, что у действия были некоторые основания – то есть просто тавтологически воспроизводит аксиоматику причинного объяснения действия. В период своего становления современна

 (Нет голосов)

Ключевые слова: Методология исследований и анализа, Политэкономия, Этические аспекты и теория этики, Глобализация и глокализация, Новая экономика

версия для печати

Назад к предыдущей странице

Вернуться в начало статьи

Актуальное

Е.О.Цыплакова. Геймификация — мотивационная практика или механизм тотального контроля над трудовым процессом?

Анна Солодухина. В чем заключается суть поведенческой экономики, и почему финансисты не могут избежать финансовых ошибок

Александр Аузан. Институциональная экономика для чайников, часть 12

Вячеслав Валитов. Этническая экономика или неформальная экономика

Интересное

Е.О.Цыплакова. Геймификация — мотивационная практика или механизм тотального контроля над трудовым процессом?

Бор Стенвик. Люди любят истории больше фактов

Василий Ключарев. "Управление делами": новости нейроэкономики

Алексей Паевский. Кружки НТИ: история одной нейроразработки

Популярное

Е.О.Цыплакова. Геймификация — мотивационная практика или механизм тотального контроля над трудовым процессом?

Василий Ключарев. "Управление делами": новости нейроэкономики

Ernst Fehr, Lorenz Goette. Robustness and real consequences of nominal wage rigidity

Lea Cassar, Bruno S. Frey. Should I stay or should I go? An institutional approach to brain drain